Рассказы Бунина

Святые


   Дядиных комнат было две. Теперь в первой комнате было темно, только на полу лежали и наполняли темноту таинственным лунным светом два белых частых переплета; пахло тут седлами дяди и крысами. В другой сумрачно, дрожащим пламенем полыхала на кухонном столе возле остывшего самовара толстая сальная свеча в черном жестяном подсвечнике и густыми волнами плавал дым: посылали Арсеничу и табаку, но слабого, турецкого, и Арсенич, чтобы накуриться, принужден был курить без передышки. Топили тут плохо, окно было запушено серым инеем, и от него несло морозом. Большая черная картина висела в углу вместо образа: на руках чуть видной богоматери деревянно желтел нагой Иисус, снятый со креста, с запекшейся раной под сердцем, с откинутым назад мертвым ликом. Арсенич, взлохмаченный, как кипень седой, красный и небритый, в истертом дядином пиджаке, сидел, подложив под себя одну ногу в валенке, на табурете возле стола. Он курил толстую вертушку и в какой-то радостной задумчивости плакал горькими слезами, не стирая крупных капель, катившихся по носу. Как всегда, дети, не спуская с него любопытных глаз, подошли к столу и стали пристально разглядывать сизые старческие руки, ворот грязной ночной рубашки, тоже дядиной, и красное, измятое, в колючем серебре лицо. Арсенич, стыдливо отвернувшись, стал искать по карманам свой ужасный носовой платок.

   - Вы опять свои дудки курите? - спросил Вадя, остановив большие чистые глазки на этой ветошке, давно и бережно хранимой.
   - Опять, сударь, - покорным шепотом, тихо и радостно улыбнувшись, ответил Арсенич.
   - И водку пили? - спросил Митя.
   - Пил и ее, окаянную...
   - Всю?
   - Всю-с, - прошептал Арсенич. - Только вы за ради бога не сказывайте мамаше про мои слезы. Это я не от этого-с. Сами изволите знать - не первый раз...
   - Я ни за что не скажу, - сказал Митя твердо. - А вы? - спросил он Вадю. - Вы ведь тоже не скажете?
   Вадя, что-то думая, нежно покраснел, поспешно перекрестился и помотал головой. Из зала доносился смех, говор. Кто-то, на время освободившийся от карт, играл на фортепьяно польку "Анну". Слушать старинные звуки было приятно и грустно. Слушая и думая что-то, Вадя спросил:
   - Вы бедные?
   Арсенич вздохнул.
   - Бедность не беда-с, и в богатстве, например, пропадают люди, - ответил он. - Мне ваша мамаша мещину выдают и рубль серебром денег, а за квартеру я не бог весть что плачу, всего четвертак в месяц... В этом случае я на бога не жалуюсь.
   - Вы теперь умрете скоро, - сказал Митя.
   - Сущая правда ваша-с. Полагаю, даже нонешней зимой.
   - А охотником вы были?
   - Нет-с, этого не привел бог. Я у вашего дедушки буфетчиком был.
   - Вы о дедушке плачете?
   - Ну, что ж о них плакать-с! - сказал Арсенич. - Они, например, еще в сорок осьмом году скончались. Да и прожили по нашему времю немало - восемьдесят семь лет с лишком. Я нонче плакал по поводу блудницы и мученицы Елены, о судьбе ее несчастной...
   Из-под печки вынырнула мышь, метнулась было к столу и побежала в темную комнату. Дети проводили ее заблестевшими глазами, потом, облокотившись на стол, опять стали рассматривать глянцевитые рукава Арсенича, жилы на его сморщенной розовой шее.
   - Ее казнили? - спросил Вадя, вспоминая других мучениц и мучеников, о которых постоянно рассказывал Арсенич.
   - Это уж как водится, - ответил Арсенич. - Только не мечом, не пыткой, а еще хуже того...
   - Вам ее жалко?
   - Понятно, жалко-с. Только я ведь больше не от жалости плачу, а, например, от своего чувственного сердца. Это дело-с, по старому преданию, так было, - сказал Арсенич, стараясь не глядеть на детей, отводя от них глаза, опять покрасневшие. - Жила-была, например, самая что ни на есть отпетая блудница, по имени Елена, девушка богатого роду, отменная красавица и бездушная кокетка...
   - А где она жила? - спросили дети, перхая от дыма. - В лесу?
Назад Далее