Рассказы Бунина

Зимний сон


 

Днем, гуляя, Ивлев прошел по выгону мимо школы.
   На крыльце стояла учительница и пристально смотрела на него.
   На ней была синяя на белом барашке поддевка, подпоясанная красным кушаком, и белая папаха.
   Потом он лежал у себя в кабинете на тахте.
   На дворе, при ярком солнце и высоких сияющих облаках, играла поземка.
   В окнах зала солнце горячо грело блестящие стекла.
   Холодно и скучно синело только в кабинете - окна его выходили на север.
   Зато за окнами был сад, освещенный солнцем в упор.
   И он лежал, облокотившись на истертую сафьянную подушку, и смотрел на дымящиеся сугробы и на редкие перепутанные сучья, красновато черневшие против солнца на чистом небе сильного василькового цвета.
   По сугробам и зеленым елкам, торчавшим из сугробов, густо несло золотистой пылью. И он, глядя, напряженно думал:
   - Где же, однако, с учительницей встретиться. Разве поехать к Вуколовой избе.
   И тотчас же в саду, в снежной пыли показался большой человек, шедший по аллее, утопая в снегу по пояс: седая борода развевается по ветру, на голове, на длинных прямых волосах, истертая шапка, на ногах валенки, на теле одна ветхая розовая рубаха.
   - Ах, - подумал Ивлев с радостью, - непременно случилось что-нибудь ужасное!
   Это был Вукол, разорившийся богач, живший в одинокой полевой избе с пьяницей-сыном.
   И Вукол стоял в прихожей, плакал и жаловался, что сын бьет его, с размаху кланялся горничным и просил чайку - хоть щепоточку.
   - Затем и лез по сугробам, по морозу, - говорил он. - Что поделаешь, привык, а сын не дает, грозит убить...
   И видно было, что его самого трогает - и гораздо более, чем побои и грубость сына, - то, что он когда-то каждый день пил чай и привык к нему.
   Он был страшен и жалок, по-медвежьи держал палку в посиневших руках.
   - Дайте ему, - сказал Ивлев, - и чаю, и сахару, и белого хлеба!
   Воротясь в поле, в свою ледяную избу, Вукол, пользуясь отсутствием сына, вытащил из-под лавки позеленевший самовар, набил его ледяшками, намерзшими в кадке, наколол щепок, жарко запалил их, окунув сначала в конопляное масло. И скоро, под дырявой, проржавевшей трубой, самовар буйно загудел, заполыхал, и старик, все подогревая его, уселся пить.
   Как вдруг вошел сын.
   Изба была вся голубая от дыму.
   Старик кончал двадцатую чашку.
   И сын так крепко стукнул его костылем в темя, что он мгновенно отдал богу душу.
   Тогда Ивлев велел запрячь в бегунки молодую, горячую лошадь.
   Был розовый морозный вечер, и он оделся особенно тепло и ладно, вышел, сел, и санки понесли его по выгону к школе.
Далее