Рассказы Горького

Макар Чудра


 

С моря дул влажный, холодный ветер, разнося по степи  задумчивую  мелодию
плеска набегавшей на берег волны и шелеста прибрежных  кустов.  Изредка  его
порывы приносили с собой сморщенные, желтые листья и бросали  их  в  костер,
раздувая пламя; окружавшая нас мгла  осенней  ночи  вздрагивала  и,  пугливо
отодвигаясь,  открывала  на  миг  слева  -  безграничную  степь,  справа   -
бесконечное море и прямо против меня - фигуру Макара Чудры, старого  цыгана,
- он сторожил коней своего табора, раскинутого шагах в пятидесяти от нас.
   Не обращая внимания на то, что холодные волны ветра,  распахнув  чекмень,
обнажили его волосатую грудь и безжалостно бьют ее, он полулежал в красивой,
сильной позе, лицом ко мне, методически потягивал из своей громадной трубки,
выпускал изо рта и носа  густые  клубы  дыма  и,  неподвижно  уставив  глаза
куда-то через мою голову в мертво молчавшую темноту степи,  разговаривал  со
мной, не умолкая и не делая ни одного движения к  защите  от  резких  ударов
ветра.
   - Так ты ходишь? Это хорошо! Ты славную долю выбрал себе,  сокол.  Так  и
надо: ходи и смотри, насмотрелся, ляг и умирай - вот и все!
   - Жизнь? Иные люди? - продолжал он, скептически выслушав  мое  возражение
на его "Так и надо". - Эге! А тебе что до того? Разве ты  сам  -  не  жизнь?
Другие люди живут без тебя и проживут без тебя. Разве  ты  думаешь,  что  ты
кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя никому.
   - Учиться и учить, говоришь ты?  А  ты  можешь  научиться  сделать  людей
счастливыми? Нет, не можешь. Ты поседей  сначала,  да  и  говори,  что  надо
учить. Чему учить? Всякий знает, что ему нужно. Которые умнее, те берут  что
есть, которые поглупее - те ничего не получают, и всякий сам учится...
   - Смешные они, те твои люди. Сбились в кучу и давят друг друга,  а  места
на земле вон сколько, - он широко повел рукой на степь. -  И  всь  работают.
Зачем? Кому? Никто не знает. Видишь, как человек пашет, и думаешь: вот он по
капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в  нее  и  сгниет  в
ней. Ничего по нем не останется, ничего он не видит с своего поля и умирает,
как родился, - дураком.
   - Что ж, - он родился затем, что ли, чтоб поковырять землю, да и умереть,
не успев даже могилы самому себе выковырять? Ведома ему воля?  Ширь  степная
понятна? Говор морской волны  веселит  ему  сердце?  Он  раб  -  как  только
родился, всю жизнь раб, и все тут! Что он  с  собой  может  сделать?  Только
удавиться, коли поумнеет немного.
   - А я, вот смотри,  в  пятьдесят  восемь  лет  столько  видел,  что  коли
написать все это на бумаге,  так  в  тысячу  таких  торб,  как  у  тебя,  не
положишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И  не  скажешь.  Ты  и  не
знаешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди - и все тут. Долго
Далее