Рассказы Горького

Как сложили песню


 

Вот  как  две  женщины  сложили  песню,  под  грустный  звон  колоколов
монастыря,  летним  днем. Это было в тихой улице Арзамаса, пред вечерней, на
лавочке  у  ворот  дома,  в  котором  я  жил.  Город  дремал в жаркой тишине
июньских  будней.  Я, сидя у окна с книгой в руках, слушал, как моя кухарка,
дородная  рябая Устинья, тихонько беседует с горничной моего шабра, земского
начальника. 
     -  А  еще  чего  пишут?  -  выспрашивает  она  мужским, но очень гибким
голосом. 
     -  Да  ничего  еще-то,  -  задумчиво  и  тихонько  отвечает  горничная,
худенькая   девица,  с  темным  лицом  и  маленькими  испуганно-неподвижными
глазами. 
     - Значит, - получи поклоны да пришли деньжонок, - так ли? 
     - Вот... 
     -  А  кто  как  живет  -  сама догадайся... эхе-хе... В пруду, за садом
нашей  улицы,  квакают лягушки странно стеклянным звуком; назойливо плещется
в  жаркой  тишине  звон  колоколов;  где-то на задворках всхрапывает пила, а
кажется, что это храпит, уснув и задыхаясь зноем, старый дом соседа. 
     -  Родные,  - грустно и сердито , говорит Устинья, - а отойди от них на
три  версты  - и нет тебя, и отломилась, как сучок! Я тоже, когда первый год
в  городе жила, неутешно тосковала. Будто не вся живешь - не вся вместе, - а
половина  души  в  деревне  осталась, и всё думается день-ночь: как там, что
там?.. 
     Ее  слова словно вторят звону колоколов, как будто она нарочно -говорит
в  тон  им.  Горничная,  держась за острые свои колени, покачивает головою в
белом  платке  и,  закусив  губы,  печально прислушивается к чему-то. Густой
голос Устиньи звучит насмешливо и сердито, звучит мягко и печально. 
     -  Бывало  -  глохнешь, слепнешь об алой теске по своей-то стороне; а у
меня  и  нет  никого  там:  батюшка  в  пожаре сгорел пьяный, дядя - холерой
помер,  были  братья  -  один  в солдатах остался, ундером сделали, другой -
каменщик, в Бойгороде живет. Всех будто половодьем смыло с земли... 
     Склоняясь  к  западу,  в мутном небе висит на золотых лучах красноватое
салнце.  Тихий  голос  женщины, медный плеск колоколов и стеклянное кваканье
лягушек  -  все  звуки,  которыми жив город з эти минуты. Звуки плывут низко
над  землею,  точно  ласточки  перед  дождем.  Над ними, вокруг их - тишина,
поглощающая всё, как смерть. 
     Рождается  нелепое  сравнение;  точно  город посажен в большую бутылку,
лежащую  на беку, заткнутую огненной пробкой, и кто-то лениво, тихонько бьет
извне по ее нагретому стеклу. 
     Вдруг Устинья говорит бойко, но деловито: 
     - Ну-кось, Машутка, подсказывай... 
     - Чего это? 
     - Песню сложим... 
     И, шумно вздохнув, Устинья скороговоркой запевает: 
     
     Эх, да белым днем, при ясном солнышке. 
     Светлой ноченькой, при месяце... 
     
     Нерешительно нащупывая мелодию, горничная робко, вполголоса поет: 
     
     Беспокойно мне, девице молодой... 
     
Далее