Проза

Письма русского путешественника (Часть 1)


Я хотел при новом издании многое переменить в сих  "Письмах",  и...  не
переменил почти ничего.  Как  они  были  писаны,  как  удостоились  лестного
благоволения публики, пусть так и остаются.  Пестрота,  неровность  в  слоге
есть следствие различных предметов, которые действовали  на  душу  молодого,
неопытного русского путешественника: он  сказывал  друзьям  своим,  что  ему
приключалось, что он видел, слышал, чувствовал, думал,  -  и  описывал  свои
впечатления не на досуге, не в тишине  кабинета,  а  где  и  как  случалось,
дорогою, на лоскутках, карандашом. Много неважного, мелочи - соглашаюсь;  но
если в Ричардсоновых, Фильдинговых романах без скуки  читаем  мы,  например,
что Грандисон всякий день пил два раза чай с любезною мисс  Бирон;  что  Том
Джонес спал ровно семь часов в таком-то сельском трактире, то для чего же  и
путешественнику не простить некоторых  бездельных  подробностей?  Человек  в
дорожном платьи, с посохом в руке, с котомкою за плечами не обязан  говорить
с осторожною разборчивостью какого-нибудь придворного, окруженного такими же
придворными, или профессора в шпанском парике, сидящего на  больших,  ученых
креслах. -  А  кто  в  описании  путешествий  ищет  одних  статистических  и
географических сведении, тому, вместо сих "Писем", советую читать  Бишингову
"Географию".

     1793

     Тверь, 18 мая 1789
 
     Расстался я с вами, милые, расстался! Сердце мое привязано к вам  всеми
нежнейшими своими чувствами,  а  я  беспрестанно  от  вас  удаляюсь  и  буду
удаляться!
     О сердце, сердце! Кто знает: чего ты хочешь? - Сколько лет  путешествие
было приятнейшею мечтою моего воображения? Не в восторге ли сказал я  самому
себе: наконец ты поедешь? Не в радости  ли  просыпался  всякое  утро?  Не  с
удовольствием ли засыпал, думая: ты поедешь? Сколько времени не мог ни о чем
думать, ничем заниматься, кроме путешествия? Не считал ли дней и часов? Но -
когда пришел желаемый день, я стал грустить, вообразив в  первый  раз  живо,
что мне надлежало расстаться с любезнейшими для меня людьми  в  свете  и  со
всем, что, так сказать, входило в состав нравственного бытия моего.  На  что
ни смотрел - на стол, где несколько лет изливались на бумагу незрелые  мысли
и чувства мои, на окно, под которым сиживал  я  подгорюнившись  в  припадках
своей меланхолии и где  так  часто  заставало  меня  восходящее  солнце,  на
готический дом, любезный предмет глаз моих в часы ночные,  -  одним  словом,

Далее