Проза

Письма русского путешественника (Часть 2)


Августа 1
 
     Отсюда две дороги в Стразбург: через Дармштат,  Гейдельберг  и  Карлсру
или через Фальц. И ту и другую мне хвалили; избираю последнюю.  Но  как  мне
хотелось видеть Штарка, придворного дармштатского проповедника,  то  я  ныне
поутру нанял себе лошадь и поехал  в  Дармштат  верхом.  И  с  этой  стороны
окрестности франкфуртские очень приятны, но далее к Дармштату  (до  которого
считается от Франкфурта три мили) места уже не так хороши. Дорога инде очень
песчана, инде очень выбита -  и  потому  я  еще  более  утвердился  в  своем
намерении ехать через Фальц. Деревни все хорошо выстроены, и везде находил я
трактиры под разными, отчасти странными,  вывесками.  На  последней  миле  к
Дармштату начинается очень хорошая  мостовая.  Тут  открылся  мне  и  город,
лежащий близ покрытых лесом гор и  представляющий  в  сем  расстоянии  очень
изрядную картину.
     Остановясь в трактире, послал я слугу  с  письмецом  к  Штарку,  а  сам
бросился на кресла отдыхать; но через несколько минут позвали меня  обедать.
В столовой комнате нашел я человек восемь, порядочно одетых. В том числе был
один  путешествующий  француз,  для   которого   надлежало   всем   говорить
по-французски.  Молодой  человек,   приехавший   из   Стразбурга,   подробно
рассказывал нам, каким образом за несколько дней пред сим бунтовала тамошняя
чернь; но по-французски говорил он  так  худо,  что  трудно  было  от  смеха
удержаться, - например; ильз-он дешире  ла  мезон  де  виль;  ильз-он  бриле
(brule) ле докиман (les documens);  иль  вуле  бандр  (pendre)  ле  магистра
(magistrats)  {Они  разрушили  ратушу;  они  сожгли  документы;  они  хотели
повесить служащих магистрата (франц.)  -  Ред.}.  -  Тут  слуга  принес  мне
печальную весть, что Штарка нет в Дармштате: он уехал к  водам  в  Швальбах.
"Господин проповедник был очень болен,- сказал сидевший подле меня  человек,
- берлинцы зажгли в нем кровь, и наши медики с трудом могли потушить пожар".
От всего сердца жалею о Штарке. Дорога человеку добрая слава  -  и  с  каким
легкомыслием похищаем мы друг у друга сие сокровище! О Шекспир, Шекспир! Кто
знал так  хорошо  сердце  человеческое,  как  ты?  Кто  убедительнее  твоего
представил все безумства злословия?

     Good name in man and woman, dear my Lord,
     Is the immediate jewel of their souls.
     Who steals my purse, steals trash; 'tis something, nothing;
     'Twas mine, 'tis his, and has been slave to thousands;
     But he, that filches from me my good name,

Далее