Проза

Письма русского путешественника (Часть 3)


Горная деревенька в Pays de Gez
     Марта 4, 1790, в полночь
 
     Ныне после обеда поехали мы из Женевы, в двуместной английской  карете,
которую нанял я до самого Лиона за четыре луидора с талером,  и  по  гладкой
прекрасной дороге приближились к Юре. Вся грусть моя исчезла; тихое  веселье
- неописанное, сладкое  удовольствие  заступило  место  ее  в  моем  сердце.
Никогда еще не путешествовал я  так  приятно,  с  такою  удобностию.  Добрый
товарищ, покойная карета, услужливый извозчик, перемена места - мысль о том,
что скоро увижу, - все это привело меня в самое счастливейшее  расположение,
и каждый новый предмет оживлял мою радость. Беккер был так же весел,  как  и
я; кучер наш был так же весел, как и мы. Прекрасный выезд!
     Там, где гора Юра за несколько тысячелетий перед  сим  расступилась  на
своем основании, с таким треском, от которого, может быть, Альпы, Апеннин  и
Пиренеи задрожали, въехали мы во Францию при страшном северном ветре и  были
встречены осмотрщиками, которые с  величайшею  учтивостию  сказали,  что  им
должно видеть наши вещи. Я отдал Беккеру ключ от моего чемодана  и  пошел  в
корчму.  Там  перед  камином  сидели  монтаньяры,  или  горные  жители.  Они
взглянули на меня гордо и оборотились опять к огню, но, услышав  приветствие
мое: "Bonjour, mes amis!" ("Здравствуйте, друзья!"), приподняли свои  шляпы,
раздвинулись и дали мне место  подле  огня.  Важный  вид  их  заставил  меня
думать, что люди, живущие между скал, на пустых утесах, под шумом ветров, не
могут иметь веселого характера; мрачное уныние будет всегда их  свойством  -
ибо душа человека есть зеркало окружающих его предметов.
     Эта пограничная корчма есть живой образ бедности. Вместо крыльца служат
два дикие камня, один на другой положенные и на которые  должно  взбираться,
как на альпийскую гору; внутри нет ничего,  кроме  голых  стен,  превеликого
стола и десяти или двенадцати  толстых  отрубков  или  чурбанов,  называемых
стульями; пол кирпичный - но он почти весь выломан. - Через несколько  минут
пришел Беккер и начал говорить со мною по-немецки. Старик, который сидел  за
столом и ел хлеб с сыром, протянул уши, улыбнулся и сказал: "Даичь! Даичь!",
давая нам разуметь, что он знает, каким языком мы говорим между  собою.  "Не
удивляйтесь, - продолжал старик, - я служил несколько  кампаний  в  Немецкой
земле и в Нидерландах, под начальством  храброго  саксонского  маршала.  Вы,
конечно, слыхали о сражении при Фонтенуа: там  ранили  меня  в  левую  руку.

Далее