Проза

Сиерра-Морена


В цветущей Андалузии - там, где шумят  гордые  пальмы,  где  благоухают
миртовые рощи, где величественный Гвадальквивир катит  медленно  свои  воды,
где возвышается розмарином увенчанная Сиерра-Морена (То  есть  Черная  гора.
(Примеч. автора.)), - там увидел я прекрасную, когда она в унынии, в горести
стояла подле Алонзова памятника, опершись на него лилейною рукою своею;  луч
утреннего солнца позлащал белую урну и возвышал трогательные прелести нежной
Эльвиры; ее русые волосы, рассыпаясь по плечам, падали на черный мрамор.
     Эльвира любила юного Алонза, Алонзо любил Эльвиру и скоро надеялся быть
супругом ее, но корабль, на котором плыл он из Майорки (где жил  отец  его),
погиб в волнах моря. Сия ужасная весть сразила  Эльвиру.  Жизнь  ее  была  в
опасности... Наконец отчаяние превратилось в тихую скорбь  и  томность.  Она
соорудила мраморный памятник любимцу души своей и каждый  день  орошала  его
жаркими слезами.
     Я смешал слезы мои с ее слезами. Она увидела в глазах моих  изображение
своей горести, в чувствах сердца моего узнала  собственные  свои  чувства  и
назвала меня другом. Другом!.. Как сладостно было имя сие в устах  любезной!
- Я в первый раз поцеловал тогда руку ее.
     Эльвира говорила мне о своем незабвенном Алонзе, описывала красоту души
его, свою любовь, свои восторги, свое  блаженство,  потом  отчаяние,  тоску,
горесть и, наконец,  -  утешение,  отраду,  находимую  сердцем  ее  в  милом
дружестве. Тут взор Эльвирин блистал светлее, розы на лице ее  оживлялись  и
пылали, рука ее с горячностию пожимала мою руку.
     Увы! В груди моей свирепствовало пламя любви:  сердце  мое  сгорало  от
чувств своих, кровь кипела - и мне надлежало таить страсть свою!
     Я таил оную, таил долго. Язык мой не дерзал именовать того, что  питала
в себе душа моя: ибо Эльвира клялась не любить никого, кроме своего  Алонза,
клялась не любить в другой раз. Ужасная клятва! Она заграждала уста мои.
     Мы были неразлучны, гуляли вместе на  злачных  берегах  величественного
Гвадальквивира, сидели над журчащими его водами, подле  горестного  Алонзова
памятника, в тишине и безмолвии; одни сердца наши говорили.  Взор  Эльвирин,
встречаясь с моим, опускался к земле  или  обращался  на  небо.  Два  вздоха
вылетали,  соединялись  и,  мешаясь  с  зефиром,  исчезали  в  пространствах
воздуха. Жар  дружеских  моих  объятий  возбуждал  иногда  трепет  в  нежной
Эльвириной  груди  -  быстрый  огонь  разливался  но  лицу  прекрасной  -  я
чувствовал скорое биение пульса ее - чувствовал, как она хотела успокоиться,
хотела удержать стремление крови своей, хотела говорить... Но слова на устах
замирали. - Я мучился и наслаждался.
     Часто темная ночь застигала нас в  отдаленном  уединении.  Звучное  эхо
Далее