Проза

Наталья, боярская дочь


Кто из нас не любит тех времен, когда русские были русскими, когда  они
в собственное свое платье наряжались, ходили своею походкою, жили по  своему
обычаю, говорили своим языком и по своему  сердцу,  то  есть  говорили,  как
думали? По крайней мере, я люблю  сии  времена;  люблю  на  быстрых  крыльях
воображения летать в их отдаленную  мрачность,  под  сению  давно  истлевших
вязов искать  брадатых  моих  предков,  беседовать  с  ними  о  приключениях
древности, о характере длавного народа русского и с нежностью целовать ручки
у моих прабабушек, которые не могут  насмотреться  на  своего  почтительного
правнука, не могут наговориться со мною, надивиться моему разуму, потому что
я, рассуждая с ними о старых и новых модах,  всегда  отдаю  преимущество  их
подкапкам и шубейкам перед нынешними bonnets a la... {Bonnets a la  (фр.)  -
чепчиками в вида...} и  всеми  галло-албионскими  нарядами,  блистающими  на
московских красавицах в конце осьмогонадесять века. Таким образом  (конечно,
понятным для всех читателей), старая Русь известна мне более, нежели  многим
из моих сограждан, и если угрюмая  Парка  еще  несколько  лет  не  перережет
жизненной моей нити, то наконец не найду я и места в голове своей  для  всех
анекдотов и повестей, рассказываемых мне жителями прошедших столетий.  Чтобы
облегчить немного груз моей памяти, намерен я  сообщить  любезным  читателям
одну  быль  или  историю,  слышанную  мною  в  области  теней,   в   царстве
воображения, от бабушки моего  дедушки,  которая  в  свое  время  почиталась
весьма красноречивою и почти всякий вечер сказывала сказки царице NN. Только
страшусь обезобразить повесть ее; боюсь, чтобы  старушка  не  примчалась  на
облаке с того света и не наказала меня клюкою своею за худое риторство... Ах
нет! Прости безрассудность мою, великодушная тень, - ты неудобна,  к  такому
делу! В самой земной жизни своей была ты смирна и незлобна, как юная овечка;
рука твоя не умертвила здесь ни комара, ни мушки, и бабочка  всегда  покойно
отдыхала на носу твоем: итак, возможно ли, чтобы теперь, когда ты плаваешь в
море неописанного блаженства и дышишь чистейшим эфиром неба, - возможно  ли,
чтобы рука твоя поднялась на твоего покорного праправнука? Нет! Ты дозволишь
ему  беспрепятственно  упражняться  в  похвальном  ремесле  марать   бумагу,
взводить небылицы на живых и мертвых, испытывать терпение своих читателей и,
наконец, подобно вечно зевающему богу Морфею, низвергать их на мягкие диваны
и погружать в глубокий сон... Ах! В самую  сию  минуту  вижу  необыкновенный
свет в темном моем коридоре, вижу огненные круги, которые вертятся с блеском
и с треском и, наконец, - о чудо! - являют мне твой образ, образ неописанной
красоты, неописанного величества! Очи твои  сияют,  как  солнцы;  уста  твои
Далее