Книга о жизни (Книга четвертая. Время больших ожиданий.)

Акрополь Таврический


 

При входе в Северную бухту к "Димитрию" подошел катер с вооруженными матросами. Они поднялись на палубу, открыли трюм и крикнули вниз:

- С легким паром, сачки! Вылезай по одному! Живо! Начальник выходит последним!

Грязные "сачки" вылезли на палубу. Их обыскали, отобрали оружие, арестовали и увели. А комиссару Николаевского порта вежливо сказали:

- За вами приедет сам комендант порта.

Но комендант, конечно, не приехал, и комиссар только посмеивался в прокуренные усы.

"Димитрий" отшвартовался у пассажирской пристани в Южной бухте. Пассажирам объявили, что дальше "Димитрий" не пойдет. Течь на "Димитрии" усилилась, швы в обшивке разошлись, машина была почти сорвана с фундамента, и потому пароход уведут прямо на корабельное кладбище.

Мне было жаль "Димитрия", особенно когда к нему подошел буксир и "Димитрий", давая прощальные гудки, поплелся вслед за буксиром на свалку.

Bсе-таки этот благородный и дряхлый корабль сделал последнее напряжение, прорвался через ледяной шторм и спас всех нас.

Я вышел на берег. Попутчики мои незаметно исчезли. Я остался один.

Куда было идти? И я пошел, конечно, на Графскую пристань, чтобы посмотреть на Севастополь, погруженный в желтоватую древнюю дымку, и решить, что делать дальше. Знакомых у меня в Севастополе не было, если не считать девушки-поэтессы. Но я забыл ее адрес и даже имя.

Я сидел на скамье, греясь на слабом солнце, и дремал от тишины и успокоения, наступившего после недавнего бурного плавания.

Сидел я, должно быть, долго, пока желтоватая дымка не начала приобретать багровый оттенок и с моря, где заунывно мычал звуковой буй на Константиновском рифе, не дохнуло холодным ветром.

Я решил идти в единственное для меня, сотрудника "Моряка", убежище - в Севастопольский союз моряков.

Секретарь союза - пожилой моряк с грустными украинскими глазами - выслушал меня и потом долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Я решил, что он забыл обо мне, и осторожно кашлянул.

- Я об вас сейчас все время и думаю,- сказал секретарь.- Значит, хлеба нет? Ничего нет? И вдобавок нет крыши няд головой? Получается хреново!

Он опять надолго замолчал, потом тяжело вздохнул, потянул к себе блокнот из бурой оберточной бумаги и что-то начал долго писать, тщательно проверяя написанное и расставляя знаки препинания. После старика Благова это был второй в моей жизни ревнитель препинаний.

Далее