Книги очерков

ГОСПОДА ТАШКЕНТЦЫ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОДНОГО ПРОСВЕТИТЕЛЯ (НУМЕР ТРЕТИЙ)


Я принадлежу к хорошей фамилии. Один из моих предков  ездил  в  Тушино;
другой кому-то целовал крест, потом еще целовал крест и  потом  еще  целовал
крест. За все эти поцелуи ему  выщипали  по  волоску  бороду  и  заточили  в
Чердынский острог. Третий предок соперничал в грасах с Бироном, но оплошал и
за измену был сослан в Березов.
     С материальной стороны обстановка моя представляется  далеко  не  столь
блистательною.
     Предки мои  жили  весело;  но  так  как  и  в  то  время  насчет  этого
существовали законы, то  мои  веселые  дедушки  и  бабушки  почти  постоянно
находились под судом. Мой прадедушка просудил свое саратовское имение (около
800 душ) за то, что скатил в бочке с горы  попа;  моя  прабабушка  просудила
свое   пензенское   имение   (около   600   душ)   за   то,   что   вымазала
капитан-исправника медом и выдержала его в  этом  виде  несколько  часов  на
солнечном припеке.
     Результатом всех этих  веселостей  было  то,  что  когда  мне  пришлось
вступить  во  владение  наследственным  имением,  то  предо  мной  предстало
неуловимое село Прахово, при котором значились какие-то странные  земли:  по
болоту покос, да по мокрому месту покос, да лесу ненастоящего часть и т.  д.
Даже мужики явились какие-то ненастоящие: или совсем дряхлые, или  подростки
с огромными, выпяченными вперед животами.
     Разумеется, я сейчас же всю эту чущь побоку и, получис  куш  (последний
куш!), отправился с ним в Петербург.
     Воспитание получил я очень изящное,  но  не  могу  скрыть,  что  знаний
больших не имею. В том закрытом заведении, где протекли  годы  моей  юности,
науки  преподавались  коротенькие:  тетрадки  в  две,  в  три,  не   больше.
Приводились примеры рыцарских чувств  и  утонченной  вежливости;  излагалось
кратко, что рыцари имели обыкновение  сечь  (rosser)  и  обдирать  различных
буржуа и manants, но за что собственно производилось это хроническое сечение
- этого никто нам не объяснял. Только уже по выходе из школы  я  узнал,  что
это была целая величественная система,  задуманная  в  видах  предотвращения
коммунизма и нигилизма...
     По субботам нас отпускали к родителям. Но родители у нас были милые  и,
точно так же как и мы,  воспитывались  в  чувствах  рыцарства  и  утонченной
вежливости. Ничего буржуазного, ничего  такого,  что  напоминало  бы  унылый
семейный очаг. Когда мы  являлись  домой,  нас  очень  любезно  осматривали,
давали целовать ручку, произносили: amusez-vous! и уезжали  в  гости.  После
этого мы были свободны, как ветер в поле.
     Собственно у меня maman была настоящая  конфетка.  Всякий  раз,  как  я
являлся домой (особенно когда я был на  последнем  курсе),  она  в  каком-то
детском страхе зажмуривала глаза и восклицала:
     - Ах, какой большой! ах, какой большой!
     - Но нельзя же, ma chere, - утешал ее  papa,  -  таков  закон  природы!
Далее