Книги очерков

Дневник провинциала в Петербурге. Часть IV


Не знаю, как долго я после того спал, но, должно быть,  времени  прошло
не мало, потому что я видел во сне целый роман.
     Но, прежде всего, я должен сказать несколько слов о сновидениях вообще.
     В этом отношении жизнь моя резко разделяется на две совершенно отличные
друг от друга половины: до упразднения крепостного права и после упразднения
оного.
     Клянусь, я не крепостник; клянусь,  что  еще  в  молодости,  предаваясь
беседам о святом искусстве в трактире  "Британия",  я  никогда  не  мог  без
угрызения совести вспомнить,  что  все  эти  пунши,  глинтвейны  и  лампопо,
которыми мы, питомцы нашей aima mater {матери-кормилицы.}, услаждали себя, -
все это приготовлено руками рабов; что сапоги мои вычищены рабом и что когда
я, веселый, возвращаюсь из "Британии" домой, то и спать  меня  укладывает  -
раб!.. Я уж тогда сознавал, насколько было бы  лучше,  чище,  благороднее  и
целесообразнее, если б лампопо для меня приготовляли,  сапоги  мои  чистили,
помои мои выносили не рабы, а такие же свободные люди, как я сам.  А  многие
ли в то время сознавали это?! Я даже написал  одну  повесть  (я  помню,  она
называлась "Маланьей"), в  которой  самыми  негодующими  красками  изобразил
безвыходное положение русского крепостного человека, и хотя,  по  тогдашнему
строгому времени, цензура не пропустила этой повести, но я  до  сих  пор  не
могу позабыть (многие даже называют меня за это злопамятным),  что  я  автор
ненапечатанной повести "Маланья". И когда Прокоп или  кто-нибудь  другой  из
"наших"  начинают  хвастаться  передо   мною   своими   эмансипаторскими   и
реформаторскими подвигами, то я всегда очень деликатно даю почувствовать им,
что теперь, когда все вообще хвастаются без труда, ничего не стоит, конечно,
прикинуть два-три словечка себе в похвалу, но было время...
     - Вот когда я  свою  "Маланью"  писал,  вот  тогда  бы  попробовали  вы
похвастаться, господа!
     Так говорю я в упор хвастуну Прокопу, и  этого  напоминания  совершенно
достаточно, чтобы заставить его понизить тон. Ибо как он ни мало развит,  но
все-таки понимает, что написать  "Маланью"  в  такое  время,  когда  даже  в
альбомы девицам ничего другого не писали, кроме:

                         О Росс! о род непобедимый!
                         О твердокаменная грудь! -

дело далеко не шуточное...
     Тем не менее я  должен  сознаться,  что,  при  всей  моей  ненависти  к
крепостному праву, сны у меня в то время были самые веселые.  Либо  едешь  в
гости, либо сидишь в гостях, либо из гостей едешь с сладкою надеждой, что  в
непродолжительном времени опять в гости ехать надо.  Ничего  огорчительного,
ничего такого, что имело бы прямое отношение к "Маланье"  или  к  бунтовским
разговорам в "Британии". Я помню, что в "Маланье" я  очень  живо  изобразил,
Далее