Книги очерков

БЛАГОНАМЕРЕННЫЕ РЕЧИ (ПО ЧАСТИ ЖЕНСКОГО ВОПРОСА)


Я возвращался с вечера, на котором был свидетелем споров о так называемом женском вопросе. Говоря по совести, это были, впрочем, не споры, а скорее обрывки всевозможных предположений, пожеланий и устремлений, откуда-то внезапно появлявшихся и куда-то столь же внезапно исчезавших. Говорили все вдруг, говорили громко, стараясь перекричать друг друга. В сознании не сохранилось ни одного ясно формулированного вывода, но, взамен того, перед глазами так и мелькали живые образы спорящих. Вот кто-то вскакивает и кричит криком, захлебывается, жестикулирует, а рядом, как бы соревнуя, вскакивают двое других и тоже начинают захлебываться и жестикулировать. Вот четыре спорящие фигуры заняли середину комнаты и одновременно пропекают друг друга на перекрестном огне восклицаний, а в углу безнадежно выкрикивает некто пятый, которого осаждают еще трое ораторов и, буквально, не дают сказать слова. Все глаза горят, все руки в движении, все голоса надорваны и тянут какую-то недостижимо высокую ноту; во всех горлах пересохло. Среди моря гула слух поражают фразы, скорее, имеющие вид междометий, нежели фраз.
   -- Хоть бы позволили в Медико-хирургическую академию поступать! -- восклицают одни.
   -- Хоть бы позволили университетские курсы слушать! -- отзываются другие.
   -- Не доказали ли телеграфистки? -- убеждают третьи.
   -- Наконец, кассирши на железных дорогах, наборщицы в типографиях, сиделицы в магазинах -- все это не доказывает ли? -- допрашивают четвертые.
   И в заключение склонение: Суслова, Сусловой, Суслову, о, Суслова! и т.д.
   Наконец, когда все пожелания были высказаны, когда исчерпались все междометия, прения упали само собою, и все стали расходиться, в числе прочих вышел и я, сопутствуемый другом моим, Александром Петровичем Тебеньковым.
Далее