Книги очерков

ГУБЕРНСКИЕ ОЧЕРКИ (ПРАЗДНИКИ. "ХРИСТОС ВОСКРЕС!")


Скажите мне, отчего в эту ночь воздух всегда так тепел и тих, отчего в небе горят миллионы звезд, отчего природа одевается радостью, отчего сердце у меня словно саднит от полноты нахлынувшего вдруг веселия, отчего кровь приливает к горлу, и я чувствую, что меня как будто поднимает, как будто уносит какою-то невидимою волною?
   "Христос воскрес!" -- звучат колокола, вдруг загудевшие во всех углах города; "Христос воскрес!" -- журчат ручьи, бегущие с горы в овраг; "Христос воскрес!" -- говорят шпили церквей, внезапно одевшиеся огнями; "Христос воскрес!" -- приветливо шепчут вечные огни, горящие в глубоком, темном небе; "Христос воскрес!" -- откликается мне давно минувшее мое прошлое.
   Я еще вчера явственно слышал, как жаворонок, только что прилетевший с юга, бойко и сладко пропел мне эту славную весть, от которой сердце мое всегда билось какою-то чуткою надеждой. Я еще вчера видел, как добрая купчиха Палагея Ивановна хлопотала и возилась, изготовляя несчетное множество куличей и пасх, окрашивая сотни яиц и запекая в тесте десятки окороков.
   -- Куда вам такое множество куличей, Палагея Ивановна? -- спросил я ее.
   -- И, батюшка, все изойдет для "несчастненьких"! -- отвечала она, набожно осеняя себя крестным знамением.
   Ужасно люблю я Палагею Ивановну. Это именно почтеннейшая женщина! "Несчастненькими" она называет арестантов и, кажется, всю жизнь свою посвятила на то, чтоб как-нибудь усладить тесноту и суровость их заключения. Она не спрашивает, кто этот арестант, которому рука ее подает милостыню Христовым именем: разбойник ли он, вор или просто "прикосновенный". В глазах ее все они просто "несчастненькие", и вот каждый воскресный день отправляются из ее дома целые вязки калачей, пуды говядины или рыбы, и "несчастненькие" благословляют имя Палагеи Ивановны, зовут ее "матушкой" и "кормилицей"... И я того мнения, что если кто-нибудь на сем свете заслужил царствие небесное, то, конечно, Палагея Ивановна больше всех.
   Еще вчера свечеру я чувствовал, что в городе делалось что-то необычайное. В половине двенадцатого во всех окнах забегали огни, и вслед за тем потянулся по всем улицам народ, и застучали разнородные экипажи крутогорской аристократии.
   И я тоже с каким-то особенным, давно непривычным мне чувством радости выслушал утреню и вышел из церкви, вынося с собою безотчетное и светлое чувство дружелюбия, милосердия и снисхождения.
Далее