Книги очерков

Помпадуры и помпадурши (ЗДРАВСТВУЙ, МИЛАЯ, ХОРОШАЯ МОЯ!)


Кому из петербургских обывателей не известен Дмитрий  Павлыч  Козелков?
Товарищи и сверстники звали его Митей, Митенькой,  Козликом  и  Козленком;
старшие, завидевши его, улыбались, как будто  бы  у  него  был  нос  не  в
порядке  или  вообще  в  его  физиономии  замечалось  нечто  уморительное.
Должность у Козелкова была не мудреная: выйти в двенадцать часов из дому в
департамент, там потереться около столов и  рассказать  пару  скандалезных
анекдотов, от трех до пяти погранить мостовую на Невском, потом обедать  в
долг у Дюссо, потом в Михайловский театр (*36), потом... потом всюду, куда
ни  потянет  Сережу,   Сережку,   Левушку,   Петьку   и   прочих   шалунов
возрождающейся России. Вот и все. Козелков прожил таким образом  с  самого
выхода из  школы  до  тридцати  лет  и  все  продолжал  быть  Козленком  и
Митенькой, несмотря на то что по чину уж глядел в превосходительные (*37).
Старшие все-таки улыбались  при  его  появлении  и  находили,  что  в  его
физиономии есть что-то забавное, а сверстники нередко щелкали его по  носу
и на ходу спрашивали: "Что, Козлик, сегодня хватим?" - "Хватим", - отвечал
Козлик и продолжал  гранить  тротуары  на  Невском  проспекте,  покуда  не
наступал час обедать в долг у Дюссо, и не обижался даже  за  получаемые  в
нос щелчки.
   Но  в  тридцать  лет  Козелкова  вдруг  обуяла   тоска.   Перестал   он
рассказывать скандальные анекдоты, начал обижаться  даваемыми  ему  в  нос
щелчками, и аккуратнее прежнего пустился ловить взоры  начальников.  Одним
словом, обнаружил признаки некоторой гражданственной зрелости.
   -  Митька!  да  что  с  тобой,  шут  ты  гороховый?  -  спрашивали  его
сверстники.
   - Mon cher! мне уж все надоело!
   - Что надоело-то?
   - Все эти Мальвины... (*38) Дюссо... одним словом, эта жизнь без  цели,
в которой тратятся лучшие наши силы!
   - Повтори! повтори! как ты это сказал?
   - Messieurs! Митенька говорит, что у него есть какие-то "лучшие" силы.
   - Да  разве  в  тебе,  Козленок,  что-нибудь  есть,  кроме  золотушного
худосочия?
   И т.д. и т.д. Но Козлик был себе  на  уме  и  начал  все  чаще  и  чаще
похаживать к своей тетушке, княжне Чепчеулидзевой-Уланбековой, несмотря на
то что она жила где-то на  Песках  и  питалась  одною  кашицей.  Ma  tante
Чепчеулидзева была фрейлиной в  1778  году,  но,  по  старости,  до  такой
степени  перезабыла  русскую  историю,  что  даже   однажды,   начитавшись
анекдотов г.Семевского (*39), уверяла, будто бы она еще  маленькую  носила
на руках блаженныя памяти императрицу Елизавету Петровну.
   - Красавица была! - шамкала старая  девственница,  -  и  бойкая  какая!
Однажды призывает графа Аракчеева, - или нет... кто бишь,  Митя,  при  ней
Аракчеевым-то был?
   - Le general Munich, ma tante [генерал Миних, тетушка], - отвечал  Митя
наудачу.
   - Ну, все равно. Призывает она его  и  говорит:  граф  Петр  Андреич!..
Далее