Книги очерков

Помпадуры и помпадурши ("НА ЗАРЕ ТЫ ЕЕ НЕ БУДИ")


К несчастию для Митеньки, в Семиозерске случились выборы - и он  совсем
растерялся.  Уж  и  без  того  Козелков  заметил,  что  предводитель,  для
приобретения популярности, стал грубить ему  более  обыкновенного,  а  тут
пошли по городу какие-то шушуканья, стали наезжать из уездов и  из  столиц
старые и молодые помещики; в квартире известного либерала, Коли  Собачкина
(*47),  начались  таинственные  совещания;  даже  самые,  что  называется,
"сивые" - и те собирались по вечерам в  клубе  и  об  чем-то  беспорядочно
толковали... Дмитрий Павлыч  смотрит  из  окна  своего  дома  на  квартиру
Собачкина  и,  видя,  как  к  крыльцу  ее  беспрерывно   подъезжает   цвет
российского либерализма (*48), негодует и волнуется.
   - И за что они  мне  не  доверяют!  за  что  они  мне  не  доверяют!  -
восклицает он,  обращаясь  к  правителю  канцелярии,  стоящему  поодаль  с
портфелью под мышкой.
   - Чувств, вашество, нет-с...
   - Если им либеральных идей хочется, то надеюсь...
   - Уж чего же, вашество, больше!
   - Потому  что  хотя  я  и  служу...  однако  не  вижу,  что  же  тут...
предосудительного?
   И Дмитрий Павлыч, с грустью  в  сердце,  удаляется  к  себе  в  кабинет
подписывать бумаги.
   - Спустите, пожалуйста, шторы! - обращается он к правителю  канцелярии,
- этот Собачкин... я просто даже квартиры его выносить не могу!
   Но и при спущенных сторах дело  спорится  плохо.  Козелков  подписывает
бумаги зря и все подумывает об том, как бы ему "овладеть движением".  План
за планом, один другого беспутнее, меняются в его голове. То он воображает
себе, что  стоит  перед  рядами  и  говорит:  "Messieurs!  вы  видите  эти
твердыни? хотите, я сам поведу вас на них?" - и этою речью приводит всех в
восторг; то мнит, что задает какой-то чудовищный  обед  и,  по  окончании,
принимает от благодарных гостей  обязательство  в  том,  что  они  никогда
ничего против него злоумышлять не будут; то представляется  ему,  что  он,
истощив все кроткие меры, влетает во главе эскадрона в залу...
   И видится ему, что, по исполнении всех  этих  подвигов,  он  мчится  по
ухабам и сугробам в Петербург и думает дорогой заветную думу...
   - Стани... - шепчет эта заветная дума, но не  дошептывает,  потому  что
ухаб заставляет его прикусить язык.
   - Слава! Слава! Слава! - позвякивает в это время колокольчик  (*49),  и
экипаж мчится да мчится себе вперед...
   - А знаете ли что? - говорит Дмитрий Павлыч вслух правителю канцелярии,
- я полагаю, что это будет очень недурно, если  я,  так  сказать,  овладею
движением...
   Правитель канцелярии не понимает, но делает вид, что понимает.
   - "Овладеть движением" - это значит: стать  во  главе  его,  -  толкует
Козелков, - я очень хорошо помню, что когда у  нас  в  Петербурге  буянили
нигилисты (*50), то я еще тогда сказал моему приятелю,  капитану  Реброву:
Далее