Книги очерков

"ОНА ЕЩЕ ЕДВА УМЕЕТ ЛЕПЕТАТЬ"


Побывавши в Петербурге, Козелков окончательно убедился, что  для  того,
чтобы хорошо вести дела, нужно только  всех  удовлетворить.  А  для  того,
чтобы всех удовлетворить, нужно всех очаровать, а  для  того,  чтобы  всех
очаровать, нужно - не то чтобы  лгать,  а  так  объясняться,  чтобы  никто
ничего не понимал, а всякий  бы  облизывался.  Он  припомнил,  что  всякий
предмет имеет несколько сторон: с одной стороны - то-то, с другой  стороны
- то-то, между тем - то-то, а если принять в соображение то и то -  то-то,
и наконец, в заключение - то-то.  Да,  пожалуй,  в  крайнем  случае  можно
обойтись и без "заключения", и "очарование" не только от этого не  терпит,
но даже действует тем сильнее, чем более открывается всякого рода сторон и
чем меньше выводится  из  них  заключений.  Ибо  таким  образом  слушатель
постоянно держится, так  сказать,  на  привязи,  постоянно  чего-то  ждет,
постоянно что-то как будто получает и в то  же  время  никаким  родом  это
получаемое ухватить не может.
   Козелков даже и говорить  стал  как-то  иначе.  Прежде  он  совестился;
скажет, бывало, чепуху - сейчас же сам и рот разинет. Теперь же он  словно
даже и не говорил, а гудел; гудел изобильно, плавно и мерно,  точно  муха,
не повышающая и не понижающая тона, гудел неустанно и час и два, смотря по
тому, сколько требовалось времени, чтоб очаровать, - гудел самоуверенно и,
так сказать, резонно, как человек, который до тонкости понимает, о чем  он
гудит.  И  при  этом  не  давал  слушателю  никакой  возможности   сделать
возражение, а если последний ухитрялся как-нибудь ввернуть свое  словечко,
то Митенька не смущался и этим: выслушав возражение, соглашался  с  ним  и
вновь начинал гудеть как ни в чем не бывало. И действительно, внимая  ему,
слушатель с течением времени мало-помалу впадал как бы в магнетический сон
и начинал ощущать  признаки  расслабления,  сопровождаемого  одновременным
поражением всех умственных  способностей.  Мнилось  ему,  что  он  куда-то
плывет, что его что-то поднимает, что впереди  у  него  мелькает  свет  не
свет, а какое-то тайное приятство, которое потому именно и хорошо, что оно
тайное и что его следует прямо вкушать, а не анализировать.
   Самая фигура Митеньки изменилась.  Был  он,  в  первобытном  состоянии,
невысок ростом и несколько сутуловат, а теперь сделался,  что  называется,
бель-омом (*66) и даже излишне выпрямился; прежде было в лице  его  что-то
до такой степени уморительное, что всякий так и  порывался  взять  его  за
цацы, - теперь и это исчезло, а взамен того явилось  какое-то  задумчивое,
скорбное, почти что гражданственное выражение. Точно он вот-вот  сейчас  о
чем-то думал и пришел к безрадостному заключению, что надо и  еще  думать,
все думать... думать без  конца.  Манеры  он  приобрел  благосклонные,  но
Далее