Книги очерков

Помпадуры и помпадурши (ЗИЖДИТЕЛЬ)


Первые дни великого поста. Город словно в трауре.  На  дворе  оттепель,
туман, слякоть, капель. Афиш нет (*125).
   Куда  идти?  что  делать?  Сходил  бы  в  департамент   потолковать   о
назначениях, перемещениях и увольнениях, но знаю, что после  бешеных  дней
масленицы чиновники сидят на столах, болтают ногами, курят папиросы, и  на
лицах их ничего не написано, кроме: было бы болото, а черти будут.  Сходил
бы в редакцию "нашей уважаемой газеты" покалякать, какие стоят на  очереди
реформы, но не дальше как час тому назад  получил  от  редактора  записку:
"Приходить незачем; реформ нет и не будет; калякать не об чем". Сходил бы,
наконец, в дом бывшего  откупщика,  а  ныне  железнодорожного  деятеля,  у
которого каждодневно, с утра до ночи, жуируют  упраздненные  полководцы  и
губернаторы,  посмотрел  бы,  как   они   поглощают   предоставленную   им
гостеприимным хозяином провизию, послушал бы, как они  костят  современных
реформаторов, но пост и на этот храм утех наложил свою  руку.  По  крайней
мере,  давеча,  совершая  утреннюю  прогулку,   я   встретил   одного   из
"упраздненных", который, поспешая в церковь к часам, на ходу скороговоркой
сказал мне:
   - Сегодня к Моисею Соломонычу - ни-ни! Говеет (*126). Кроме  чесноку  и
фасоли - ничего! В этаком-то доме!
   Идти, стало быть,  некуда.  Дома  тоже  оставаться  незачем.  Читать  -
нечего, писать - не о  чем.  Весь  организм  поражен  усталостью  и  тупым
безучастием ко всему происходящему. Спать бы лечь хорошо, но даже и  спать
не хочется.
   Сажусь, однако, беру первую попавшуюся под руку газету  и  приступаю  к
чтению передовой статьи. Начала нет; вместо него: "Мы  не  раз  говорили".
Конца Нет; вместо него: "Об этом поговорим в другой  раз".  Средина  есть.
Она  написана  пространно,  просмакована,  даже  не   лишена   гражданской
меланхолии, но, хоть убей, я ничего не понимаю. Сколько лет уж я читаю это
"поговорим в другой раз!" Да ну же, поговори! - так и хочется крикнуть...
   Я с детских лет имею вкус к русской  литературе.  Всегда  был  усердным
читателем, и, могу сказать по совести, даже в то время, когда цензор  одну
половину фразы вымарывал, а в  остальную  половину,  в  видах  округления,
вставлял: "О ты, пространством бесконечный!" (*127) - даже и в то время  я
понимал. Отсеку, бывало, одно слово, другое от себя прибавлю - и  понимаю.
Но именно нынче возник у нас  особенный  отдел  печатного  слова,  который
решительно ничего не возбуждает во мне, кроме ропота  на  провидение.  Это
отдел передовых газетных статей. Читаю, читаю - и ничего ухватить не могу.
Только что за что-нибудь ухвачусь, - глядь, уж пропало. Точно сквозь  сито
так и льется, так и исчезает...
   Прежде у нас не было ни гласных судов, ни земских учреждений,  но  была
Далее